Журнал БАЙК

Мотополитология

Текст и фото: Роман Мартынюк
17 июля 2011 г.

Роман Мартынюк решил исследовать тему межнациональных конфликтов. Для этого он отправился в экстремальное путешествие по регионам, где люди хорошо знают, что значит жить в состоянии гражданской войны

Свое путешествие начинаю от памятника погибшему байкеру в Белой Церкви. Несколько минут всматриваюсь в летящую фигурку моточеловека, чувствую, что есть связь с космосом. Внутренний голос шепчет: «Будь осторожен!»

Дорога Белая Церковь-Кременец — лучший экзаменатор прочности крепления багажа. За первые 100 км отваливается все, что ненадежно привязано, лопает несколько резинок, удерживающих груз. Зато те, которые выдержали «экзамен», исправно прослужат весь маршрут.

В Черновцах немного срезаю дорогу и сразу попадаю на гравийку. Да, Евро-2012 наши гости запомнят надолго!

Перейдя границу Румынии, почти сразу же попадаю в горы, на узкие дороги с многократными серпантинами. Многотонные Маны и Скании весело ползут вгору, что не скажешь о гужевом транспорте, а его здесь на удивление очень много. Прямоточный выхлоп моего мотоцикла приводит лошадей в ужас, отчего они норовят скинуть телегу либо в пропасть, либо мне под колеса.

Юго-запад Румынии населен в основном цыганами. По сравнению с этим регионом, Украина — пример развитой цивилизации. Особых достопримечательностей в Румынии я не нашел, разве что замок Дракулы. Но я не верю в вампиров.

Сербия — первая «горячая точка» в моем маршруте. С первых километров по этой стране поражает количество белорусских тракторов на полях, а в городах — новеньких Икарусов. То тут, то там стены расписаны вполне понятными воинствующими лозунгами, напоминающими о недавней гражданской войне всех против всех. Югославия распалась на семь независимых государств, которые пока не могут забыть о кровавом «разводе». В Сербии можно легко найти следы военных действий в виде домов с дырами или противотанковых бетонных пирамид, мирно обклеенных предвыборной агитацией.

В Сербии я несколько раз представлялся и украинцем, и русским. Ради эксперимента. Так вот, отношение сербов к украинцам намного хуже, чем к русским: русские — братья, украинцы — поставщики проституток.

Проезжаю мост через Дунай и сразу попадаю в центр Белграда с вечерними пробками большого мегаполиса. С возвышенности виден почти весь город. Он — кирпичного цвета, поскольку крыши домов покрыты красной черепицей. С ужасом представляю бомбардировки Белграда американскими «миротворцами».

Недалеко от границы с Черногорией — три закрытых тоннеля. Идут расширительные работы, чтобы большегрузные фуры не цеплялись крышей о камень тоннеля. Вынужденная остановка займет несколько часов. Скучать не приходится: местные наперебой берутся рассказывать мне о своей стране и той войне, которая недавно прошла по бывшей Югославии. Языковых проблем нет: мы все славяне. А вот верой почти все разные. Славянские мусульмане, проживающие в Черногории, Косово, Македонии и на юге Болгарии, — особый вид людей с особыми традициями.

Пока я жду открытия тоннеля и общаюсь с местными, подъезжают байкеры из Белграда. Беседуем о визах. Меня уверяют, что проблемы украинцев с открытием виз в Европу — искусственно созданные, чтобы в случае развала Украины было легче присоединить «оторванные» территории к соседним странам. Ведь многие «патриоты» с радостью променяют независимость на Шенген. Югославия тому пример.

Черногорская Подгорица по украинским меркам — не столица страны, а просто большой районный центр. Здесь мне повезло вляпаться в историю. Утро, жду открытия банка. С обеих сторон улицы, на которой я стою, припарковано много легковушек. Огромный грузовик застрял между ними, зацепив маленький Фиат. Водитель просит помочь вырваться из западни. Мы берем машинку за задний бампер и отставляем в сторону. Срабатывает сигнализация Фиата. Грузовик уезжает, а я остаюсь ждать открытия банка и разборок с владелицей легковушки.

На границе Косово меня оскорбляет полицейский: «А, Украина! Проституция! Ты из украинской мафии?» Я делаю паузу. Полицейский понимает, что ляпнул лишнего. Говорю: «The best mafia in the world is police». От этого у здоровяка под два метра ростом пропадает улыбка. Он понимает, что смеяться ни над собой, ни над Украиной я ему не дам.

Широкие улицы с разбитым асфальтом, невзрачно одетые люди, сплошь советская архитектура 1970-х — так встречает меня Кюстендил, первый город в Болгарии. Вообще эта страна мне показалась фотографией Советского Союза начала перестройки. Вот только я точно знаю, что сегодня 2011 год, а не 1983-й.

А сколько было проблем с открытием визы в Болгарию, когда я готовился к поездке… В посольстве у меня потребовали приглашение и бронирование гостиниц. Но, скажите, дорогие господа консулы, возможно ли рассчитать дату пребывания в вашей стране до дня, ведь мой график движения может сильно меняться в зависимости от погоды. Что мне делать: бронировать гостиницу «с запасом»? Абсурд! Я просил 15 дней коридора для въезда в Болгарию, что было поводом не принять мои документы. В конце концов, пошел в турфирму и за 200 гривен, без бронирования гостиниц, без приглашений или табеля за второй класс, получил болгарскую визу с коридором на шесть месяцев и двумя въездами.

Болгарию я проезжаю за шесть часов с испорченным и предвзятым отношением к государству, представители которого занимаются вымогательством. Еще раз вспоминаю слова сербских байкеров: визы — это политическое давление Евросоюза на Украину.

Турция. С первых километров открываю рот: прекрасные дороги, пышная архитектура, радостные люди… Дорогие украинцы, слово «затурканный» пора срочно менять на «рожденный в СССР».

Попадаю на платный автобан. Вечереет, палатку можно поставить разве что на официальной стоянке, где есть и кафе, и душ, и заправка. Подхожу к охраннику, прошу выделить место под мой «домик». Он приводит босса стоянки, тот выделяет место возле огромной собаки на привязи — так, мол, безопасно. И называет цену: 5 евро. Деваться некуда, хотя за установку палатки я еще никогда не платил. Может, возле собаки действительно лучше.

Пытаюсь подкормить злого соседа. Собачище все съело, но все также на меня бросается, стараясь сорваться с цепи, при этом ни на секунду не умолкая. Я молюсь, чтобы цепь выдержала, и до пяти утра ни на секунду не смыкаю глаз. С первым утренним лучом солнца подхожу к охраннику, тычу ему $50. Увидев деньги, он зовет босса. Говорю: «Хочу купить вашу собаку». «А зачем она тебе?» Говорю: «Убить ее хочу… »

За городом Османия — старинная крепость. Подходит экс-курсовод и начинает рассказ о нюансах турецкой истории. Как иногда полезно посмотреть на себя со стороны! История Османской империи тесно переплетена с украинским прошлым. Оказывается, не было у турок страшнее врага, чем украинские казаки. На внутренней стене крепости выбит крест. Это означает, что смерть на пале — визитная карточка казаков — была здесь страшнее любого Ильи Муромца и змея Горыныча.

На въезде в Сирию я больше всего переживал за отсутствие у меня карне де пассаж (форма международной мотостраховки — БАЙК). Но служащий таможни выписывает мне квитанцию на $117 — и все, никаких взяток! Я уже думал, что все трудности въезда в Сирию позади, как меня просят открыть рюкзак. И видят видеокамеру. Камеру тотчас забрали, а меня отвели в комнату с телевизором, где на экране, как мне объяснили, каялись террористы, затеявшие за американские деньги беспорядки в Сирии.

Через 40 минут входит человек в штатском, свободно изъясняющийся по-русски. Говорит, что является моим другом, долго рассказывает, как учился в Москве, иногда для правдоподобности матерится, а потом начинает уговаривать не ехать в Сирию. Или хотя бы оставить камеру на таможне, а после выезда из страны мне ее вернут. Я, в свою очередь, рассказываю, как долго собирал деньги, чтобы побывать в Сирии, как в Украине ждут увидеть мои отзывы об этой прекрасной стране… Но штатский не сдается.

Меня ведут к начальнику, который говорит: «Или оставляешь камеру, или не едешь в Сирию». Я не соглашаюсь. Диалог со штатским идет по второму кругу. Я специально затрагиваю тему Израиля, мол, «ООН не имела права менять британскую оккупацию на израильскую аннексию территории». И тут штатский сдается. Мы слышим то, что хотим услышать: сириец долго и эмоционально говорит, меня угощают едой, а тем временем решаются все вопросы относительно моего пересечения границы. Затем меня снова ведут на второй этаж, где сидит их самый главный босс. Он мило улыбается мне, спрашивает, как дела в Украине. В ответ я рассказываю анекдот, когда-то вычитанный на «мотке»: «Над американской нефтью обнаружено вражеское государство». Все долго и искренне ржут, после чего я с камерой въезжаю в Сирию.

Первый сирийский город — Алеппо. Военные посты, Тойоты с пулеметами на крышах, штатские с пистолетами, автоматчик и бесконечные проверки документов возле каждого государственного заведения — все, как в теленовостях. На какой-то улице делаю несколько фотографий. Из расположенной рядом мастерской выходит мужчина и орет на меня, чуть не с кулаками бросается. В потоке неизвестной брани улавливаю слово «Джонни». Начинаю орать в ответ: «Я не Джонни! Я русский, русский!». Человек переспрашивает: «Руси?» Улыбается и уходит.

Город Хама проезжаю, ни разу не доставая фотоаппарат: страшно. Под городом Хомс прямо возле дороги расквартирована танковая армия. Молодой парнишка с автоматом смотрит на меня, словно я ему должен денег. Теперь любой разговор я начинаю со слов: «Я руси, руси!» Он сразу меняется: «Руси? Гуд! Руси — френд!»

Как-то выбираюсь на окраину Хомса, делаю фото мечети. Водитель маршрутки, едущей позади, угрожающе машет пальцем. Словно вор, прячу фотоаппарат и покидаю город бегством. Километров через десять обгоняет эта же марш-рутка, женщина бросает в меня из окна пакет мусора. От неожиданности чуть не вылетаю с дороги. Долго не могу прийти в себя, руки трясутся.
Дамаск начинается с трущоб глиняных коробок с огромными спутниковыми антеннами. На каждом перекрестке — полиция, центр города закрыт. Движение транспорта организовано по принципу «кто наглее — тот и прав». Особенно наглеют водители такси и маршруток.

Один таксист решает пошутить, толкая меня бампером на светофоре. Я теряюсь, пропускаю нужный поворот и попадаю в бесконечную тянучку. Таксист догоняет меня и приветственно сигналит.

Я нахожу гостиницу, хочу остановится на день. Цена номера неподъемная: 200 евро. Нахожу другой отель — цена ненамного ниже. Ухожу на ночевку в пустыню.

В Сирии много дорог высшей категории сложности, бездорожье — на любой вкус. Ходовую моего эндуро нередко пробивает, колеса оставляют за собой шлейф пыли. Углубляться в пустыню я не хочу, ведь людей здесь нет, а бедуины — как инопланетяне: теоретически они есть, а фактически — либо нет, либо невидимы.

В километрах двухстах от Дамаска расположено одно из чудес света — древний город Пальмира. Ради этого стоит ехать в Сирию! Пальмире две тысячи лет, некоторые строения этого города сохранились и поныне, да так, что хоть живи в них. Грандиозность и красота этого места поражает. Я ставлю палатку в кемпинге, оставляю вещи под охраной за $6 и с головой бросаюсь исследовать историю. Мы стоим того, что после себя оставляем. Не верите? Спросите у этих стен…

Ночью у пальмы, под которой стоит моя палатка, отламывает ветром несколько веток. Луч фонарика упирается в стену пыли и песка.

Утром я решаю не ехать в бурю. Но люди говорят, что она может бушевать даже неделю. Завтра может быть еще хуже.

Сильнейший ветер справа, видимость — 50— 100 м, жара под 400С. Через час езды губы превращаются в рашпиль, еще через час лопает губа, весь подбородок в крови. Песок и пыль везде — в сапогах, волосах. Ехать больше 60 км/ч не получается, не удержу 140-килограммовый мотоцикл. Ехать медленнее хочется, но нельзя, иначе никогда не выеду из бури.

Под городом Дейр-зе-Зор буря утихает. Вся правая сторона мотоцикла словно отпескоструена. Вытягиваю из воздушного фильтра кучу пыли. Хуже всего то, что сильно пострадали цепь и задняя звезда. Передняя — меньше, так как была закрыта от ветра двигателем. Если цепь еще как-то можно было эксплуатировать, то от задней титановой звезды не осталось ничего. Еду на поиски мотосервиса, в сторону турецкой границы.

В курдском городке Чизра ребята берутся решить мою проблему. Они находят звезду от Иж-а, отдают ее на переделку токарю, а меня оставляют на ночь в мастерской. В результате поломка мотоцикла превратилась в сутки интерес­нейшего знакомства с курдами.

Курды, если враги, то самые страшные, а если друзья, то самые верные. Владелец мастерской Али тоже мотоциклист, поэтому через минуту мы становимся друзьями, хотя ни он, ни его рабочие не говорят по-английски, а я не понимаю их языка. Мы радуемся, когда удается понять друг друга, общаясь на универсальном языке жестов. Прочь условности грамматик и правил, общечеловеческие потребности и интересы — едины!

В этот день планируется праздник города в центральном парке, а вечером — концерт на площади возле крепости. Но сначала мы едем на выставку курдской живописи и осматриваем галерею убитых турецкой полицией курдов. Али показывает следы пулевых отверстий на своей мастерской. Затем меня ведут в знаменитую мечеть, где хранятся останки Ноя — нашего общего предка.

Курды — народ без своего государства, жестоко притесняемый Турцией, Ираком, Ираном и Сирией. По словам Али, Курдистан — яркий пример современного фашизма, геноцида и сегрегации. На территорию, где живут курды, демократия не распространяется, хотя 30% населения Турции — именно курды. Преследование курдского населения давно стало официальной политикой турецкого правительства: им запрещено говорить на курдском, слова «курд» и «Курдистан» вычеркнуты из учебников, их народ объявлен «горными турками», тысячи курдов переселены из восточных районов в западные.

Вечером мы идем на концерт, но полиция проводит массовые аресты. Али говорит: «Пошли отсюда! Тебя потом отпустят, а меня — нет, ведь я курд». Люди в штатском начинают разбирать сцену. Повсюду хаос, куча полиции с автоматами, подростки подожгли покрышки и, закрыв лица повязками, что-то выкрикивают. К девяти часам вечера город пустеет.

Пять часов утра, я пытаюсь въехать в Ирак. Граница пуста, отфутболить меня невозможно, ведь я настойчив и назойлив. Офицер долго пытается кому-то дозвониться. Через час расспросов мне ставят визу на десять дней с условием, что я не еду в Мосул. Таможня требует карне де пассаж, но, услышав это слово, я заявляю, что не понимаю, о чем речь, и требую начальника, которого, естественно, в шесть утра нет на работе. Меня впускают в страну без карне, не взяв с меня ни копейки.

По ночам в Мосуле идут боевые действия. Иногда не совсем понятно, в чьих руках в данный момент находится город. Я еду параллельной дорогой на Багдад. Первый город на пути — Дюхук — удивляет богатством. Рестораны, памятники, много строек и дорогих автомобилей, восточный шик — это вам не сирийские глиняные халупы. Вообще Ирак — очень богатая страна.

Бросается в глаза количество бензовозов на дороге — наверное, 50% всего транспорта. В одном месте вижу стоянку бензовозов размером с несколько стадионов, решаю сфотографировать ее. Пока суечусь с фотоаппаратом, замечаю метрах в 50 от меня солдата с «калашом»: бежит в мою сторону. Хорошо, что хватило ума поднять руки вверх и не дергаться.

Солдат схватил меня за куртку и поволок к себе на проходную нефтебазы. Мое сердце, казалось, сейчас выскочит из груди, «доигрался, дурак» — виню себя. На проходную выскакивает куча народа. Я ору: «Я руси, руси!» Меня спрашивают, что я делал возле бензовоза. Показываю фото. Отмашка начальника — и тот солдат с автоматом начинает меня обнимать, называя «френдом». Прошу солдата сфотографироваться, он не отказывает, что немыслимо для военного. Мне советуют срочно сбрить бороду. В какой-то момент приходит понимание, чего стоит картинка в новостях телевизора, как рискуют операторы, чтобы нам было что посмотреть, лежа вечером на диване.

Следующий город согласно моему маршруту — курдский населенный пункт Ербиль. Здесь безопаснее, много полиции, почти все говорят по-английски и вежливо подсказывают дорогу. К слову «руси» отношение вообще великолепное.

По дороге в Киркук опять начинается песчаная буря — такая же, как в Сирии, но меньших масштабов, с видимостью до полкилометра. За бигбордом Welcome to Kirkuk — пост и военная часть. На этот раз офицер забирает документы и начинает звонить по телефону. Я рассматриваю дзот, похожий на летающий корабль из фильма «Кин-дза-за», — железная пирамида с дверьми и маленькими окошечками, все — в пулевых трещинах и надколах. Внутри дзот обклеен материалом, похожим толстую стекловату.

Меня ведут в воинскую часть через систему лабиринтов: сетка, железный забор, бетонный забор, стены из мешков, наполненных песком. В одноэтажном здании большой коридор заканчивается комнатой, в которой на полу сидят люди. Я пытаюсь рассмотреть, что там, в комнате, но двухметровый чернокожий офицер закрывает мне обзор, выговаривая русские слова с американским акцентом. Обнаружив у меня под курткой фотоаппарат, он что-то выкрикивает, и сразу же сбегаются военные. Наверное, подумали, что у меня за пазухой бомба. Приходит иракский офицер, требует показать фотоаппарат и снимки. Приходится целый час доказывать, что я не верблюд, а те верблюды, что на снимках, — не террористы.

Споры за территорию между Арменией и Азербайджаном, именуемую Нахичеванью, начались еще в досоветское время. В годы СССР все межнациональные вопросы, если таковые возникали, быстро заканчивались на Колыме. Во время правления Горбачева, когда власти в стране не стало, неприметный еще вчера второй или третий секретарь сегодня мог стать местным баем или князем.

Межнациональный конфликт начался с того, что секретарь ЦК КПСС одного района уволил председателя колхоза, по национальности армянина. Армяне, проживающие на территории Азербайджана, потребовали независимости. В 1988 году их требование переросло в войну между двумя государствами. Нагорный Карабах и еще семь районов перешли от Азербайджана в Армению, а Нахичевань выстояла и осталась азербайджанской территорией. Отсюда сразу были депортированы тысячи армянских семей, чтобы пресечь возможность предъявления новых территориальных претензий.

В Нахичевань меня пускали крайне неохотно. Я долго жарился под солнцем, пока два штатских обрывали телефоны, пытаясь понять, что со мной делать. Через два часа меня все-таки впустили, с условием придерживаться оговоренного маршрута. А кроме Нахичевани посоветовали побывать в Святом месте, описанном в Коране. Легенда гласит: давным-давно семеро беглецов укрылись от шаха в пещерах. Через день они надумали пойти за продуктами. Но когда пришли на рынок, узнали, что шах умер 300 лет назад. Так чудо спасло бунтарям жизнь.

Грузия — это контраст красоты природы и нищеты населения, когда на пенсию можно купить 4 кг мяса. С первых километров видны полуразрушенные предприятия советских времен, дороги не асфальтируют — их просто местами прикрывают асфальтом. Иногда кажется, что лучше ехать по ямам, чем по таким асфальтовым горбам.

Автотранспорт в Грузии — в основном старые Жигули. Поражает, что на дорогах почти нет грузовых автомобилей.

Через несколько дней я услышал, что в Тбилиси грядет революция. Неужели в Грузии что-то изменится?

Как бы там ни было, революционные движения в Грузии — исключительно грузинское дело. Чего не скажешь о других территориях Кавказа, контролируемых Российской Федерацией. Вдумайтесь, сколько территории занимает один народ? 500 км? Тысячу? А сколько километров занимает государство? Статистика гласит, что среди 190 государств мира только 20 мононациональны, остальные — завоеватели. Народов, не имеющих своего государства, намного больше, чем тех, кто сам хозяин в своем доме.

Россия — самое крупное государство мира как по территории, так и по количеству завоеванных когда-то территорий. Чем больше было когда-то завоеваний, тем больше сейчас проблем. В 1950-е годы Англия, Франция, Португалия, Испания и другие страны отказались от борьбы за свои колонии. В то же время Испания не может дать суверенитет своим соседям-баскам: это прямой путь к распаду государства. Такая же ситуация у Англии с Северной Ирландией и Шотландией. В России таких «баскских вопросов» — десятки, и самым кровавым из них является Чечня.

Начиная с Владикавказа меня тщательно проверяют и записывают на каждом посту. Впрочем, при проверках отношение ко мне вежливое. Но сердце не обманешь, оно тревожно сжимается, когда читаю на указателях названия деревень Симашки или Урус-Мартан. Когда-то в СМИ эти слова звучали, как интервью с Бин Ладеном.

Грозный встречает прекрасной погодой и идеальной чистотой. Глаза ищут разбитые дома, но натыкаются только на огромные новостройки, многие — еще только в процессе возведения. На каждом втором повороте — плакаты президента Чечни или его отца Ахмата Кадырова, флаги Чечни и России. Встречаются также плакаты с изображением Владимира Путина, а вот лица президента России Медведева нигде не видно.

Останавливаюсь возле автовокзала. Маршрутки битком набиты людьми — значит бытовые проблемы у них такие же, как везде в России. Доезжаю до выезда из города, где установлен «Глобус Чечни». Только вытягиваю фотоаппарат, как ко мне из белых Жигулей подскакивает человек в штатском. Наверное, давно за мной ездят, просто их не замечал. Говорит: «Вам надо под мост повернуть, там у нас центр. Снимите проспект Путина». Чтобы отцепился, спрашиваю: «У нас на Западной Украине есть улица Дудаева, а в Грозном такая есть?» Он открывает рот и, придя в себя, отвечает: «Дудаев — бандит». Садится в машину и уезжает. Через некоторое время я таки попадаю на проспект Путина. Через каждые 100 метров в Жигулях сидят люди в штатском.

Самой грандиозной завершенной стройкой Грозного является мечеть. Ее тоже охраняют люди в Жигулях.

Нахожу обычную школу и останавливаюсь просто понаблюдать. Здесь ребята на перемене не курят, как в Москве, и не «разливают», как, например, в Омске или других типично российских городах. Они упорно тренируются на турниках и брусьях. Наверное, тщательно к чему-то готовятся.

На окраинах Грозного нахожу небольшую галерею старых кирпичных стен, изрубленных автоматными очередями. Их забыли покрасить белой известью, как это сделано везде. Еще раз задаю себе вопрос: «Кто прав — народ, или государство?» И отвечаю: «Ненавижу все государства!»

Дорога Мариуполь-Запорожье — 220 км отборнейших ям и разбитого асфальта. Вместо указателей дорог на меня смотрит огромная рожа размером 3×5 м. Бензин — говно, в кафе кроме водки и пива поесть нечего.

На въездах в города стоят грязно-загорелые девицы. Дайцы с жезлами говорят: «Дай!» Хух! Кажись и вправду живым вернулся домой